Сила воображения. Антиномии нечистого воображения. - Сила воображения - Психология воображения - Каталог статей - Психология личности
Понедельник, 23.01.2017, 21:56
Мой сайт
Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта
Категории раздела
Виды воображения [13]
Формы воображения [5]
Развитие воображения [29]
Сила воображения [11]
Функции воображения [7]
Воображение и творчество [17]
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 772
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Главная » Статьи » Психология воображения » Сила воображения

Сила воображения. Антиномии нечистого воображения.

Сила воображения

Антиномии нечистого воображения

«…отрадней спать, отрадней камнем быть…»
Микеланджело
«… и жизнь хороша, и жить хорошо…..»
Маяковский
« Мир дан человеку как загадка…»
Батай

«Вся власть воображению!»

23 апреля 1616 года в один день умерли два великих писателя  Шекспир и Сервантес. Совпадение случайное и потому - невообразимое. Умерли они в один день, не сговариваясь, но их взгляды на многое совпадали, в частности, их роднит интерес к воображению. Гамлет подозревает отчима в убийстве отца и готовит расправу. Основания – показания призрака, то есть галлюцинация, игра больного воображения. Дон Кихот  вершит суд над всеми, в том числе и  над ветряными мельницами. И хотя Дон Кихот- персонаж иронический, история сделала из него благородного рыцаря, вернув его в стихию рыцарских романов, которые высмеивал Сервантес.
А вот еще случайная, но не бессмысленная параллель - Гамлет и Хлестаков. Гоголь, конечно, тоже был в какой-то степени жертвой  романтизма, но Хлестаков – в отличие от Гамлета не галлюцинирует. Галлюцинации овладели чиновниками, видящими в молодом бездельнике из Санкт-Петербурга грозного судью. Общее тут – страх, вызывающий к жизни бредовые видения.
Иосиф Виссарионович Сталин, как и рыцарь революции, Феликс Эдмундович и  его последующие коллеги, как и почти весь советский народ, в этом смысле были прямыми наследниками  ренессансной культуры. Им всюду мерещатся враги, шпионы, диверсанты, заговоры и их копье (дубина, меч, автомат, постановление, донос) постоянно готово крушить не только ветряные мельницы и террористические группировки, но и всех, кто попадется под руку.
И, наконец, – последнее. Гамлет кончается словами «дальнейшее – молчание», перекликающимися с пушкинским (николаевским) «народ безмолвствует» и немой сценой в конце Ревизора. Цензура и молчание, в известной степени, есть тень воображения при свете реальности.

Эти предварительные и разрозненные наблюдения могут послужить поводом для начала разговора о «воображении». Воображение приобретает огромную роль в культуре и психологии в результате  распада мифологической картины мира который  принято связывать с «коперниканской революцией» и ее отголосками: Кант-Фрейд-постмодернизм, в ходе которых таяла не только вера в Бога, но и в Порядок. На место Порядка постепенно становится Хаос.
Коперник не только сдвинул Землю с центра вселенной и «забросил» ее в космос, сделав всех нас  «заброшенными», он породил дурную бесконечность вселенной и миров, жертвой которой стал Бруно, а следствием - идея  прогресса.
Мифологическая картина мироздания была герметически замкнутой. В ней все было  известно и все можно было «знать». Знание и воображение были равновелики. После того, как вселенная стала бесконечной, знать все оказалось невозможным и открылось поле для воображения того, что доступно представлению за границами восприятия и знания.
Утратив завершенность, мир утратил и совершенство. Его начали искать, мир приобрел страсть к открытиям. Реальность стали переделывать по меркам мечты путем проб и ошибок.
Кант, обсуждавший последствия коперниканской революции, пришел к выводу, что само видение предметного мира покоится на воображении, которое есть произвол трансцендентальной апперцепции, то есть ни на чем не основанного синтеза разрозненных образов, данных сознанию в виде способностей чувственного восприятия. Но хотя воображение и произвольно, как раз в содержании своем оно почти целиком подчинено категориям причинности и предметной взаимосвязи вещей. Будучи само по себе наделено свободой оно не может себе представить эту свободу вовне. В этом – хотя бы отчасти – причина того, что борцы за свободу оказывались, приходя к власти, деспотами и диктаторами.
Свобода или произвол воображения дает человеку возможность видеть мир и ориентироваться в нем, но ничего не говорит об истинности образа мира, а об его опасности позднее стали говорить зрительные иллюзии.
Попытки марксизма преодолеть антиномии кантовского скептицизма ссылками на опыт и на труд противоречивы, так  как в них  надежда возлагается на то, что в ходе истории, то есть во времени – в принципе столь же бесконечном, как и пространство – общие места в иллюзиях постепенно сформируют образ истины. Но бесконечность – слишком долгий срок, а в каждый конкретный момент, в каждое «здесь и теперь» человек вынужден опираться на частичное и, скорее всего, иллюзорное представление.
Бесконечность вселенной и  истории подорвала и моральные основы человеческого бытия. Микрокосм и макрокосм как полюса мировоззрения еще сохранились, но ни в микроскоп, ни в телескоп нельзя уже увидеть принципов морали и долга, приходится прибегать к категорическому императиву, или отрицать всякую мораль.  Ну а в эстетике воцарился релятивизм, который Оскар Уайльд выразил в одном из своих самых метких афоризмлов «Истина в искусстве это то, противоположное чему тоже истина». Все это следствия нового посткоперниканского воображения.
Вот тут то и понимаешь серьезность гамлетовского «быть или не быть», потому что быть - значит становиться, изменяться в направлении к истине, но это же значит и «не быть», то есть отказываться от каждой конкретной истины и ценности, как бы дорога она ни была. Оправдана ли эта жертва? Куда девать непосредственное чувство добра. Истина, добро и красота оторвались друг от друга и полагать, что «красота» всех в конечном счете спасет, можно только в припадке горячечного восторга.   

Утратив опору в пространстве, ренессансная мысль пыталась компенсировать ее во времени. Вера в прогресс, казалось, спасет людей от предрассудков и суеверий инквизиции. Увы, именем прогресса отправляли людей на гильотину и в ГУЛАГ  еще бодрее, чем на костер и виселицу. Тем не менее, эта вера сохраняется в течение многих столетий и жива по сегодня. Правда, сегодня, когда уже не грешно говорить, что вселенная все-таки конечна, а история тоже «закончилась», безусловность веры в прогресс сильно подмочена.
Мы и сегодня живем в крайне противоречивой ситуации и наше обыденное, а не философское воображение по-прежнему держится за обломки древних мифов и новых идеологий, ибо мифология истории и есть идеология. Еще недавно казалось, что эта ситуация расщеплена на две части, и по разные стороны железного занавеса царят абсолютно разные законы. Увы, сегодня все яснее, что это не так, и что для того, чтобы сохранить способность к выживанию, обе системы выработали схожие механизмы, как средства управления одной и той же системы  массового производства и манипулирования массовым сознанием элитой. А элита, впадая в безумие, способна увлечь панургово стадо в пучину. Человек толпы,  желая мечтать, оказывается уязвим для пропаганды и увлекается химерами, рожденными в головах элитарных художников или политиков.

Сталин и утопия. Прошлое вместо будущего.


В игре воображения обычно различают  страх перед неизвестностью и детский, инфантильный порыв к творчеству. Поэтому в отношении воображения постоянно обсуждаются две установки – на его усиление, как творческой силы, и на его обуздание, как разрушительной болезни сознания. Наличие противоположных установок сообщает всей теме воображения антиномичность.
Эти направления имеют разные сферы социального приложения. В одном случае воображение обсуждается в связи с профессиональной деятельностью ученых или художников,  в другом  - в отношении обывателей. Во втором случае можно рассматривать конкретные формы и типы воображения отдельных людей или следить за характером воображения масс. Мы будем скорее иметь в виду последнее.
Потребность в воображении для решительного действия создает почву для их сближения художников и политиков. Порой они оказываются в положении ревнивых соперников. Так это было в СССР  в первые послереволюционные годы, когда создавался проект будущей утопии. Побеждали, конечно, власть имущие, а побежденные обретали ореол мучеников.
В середине тридцатых годов Сталин принял решение отказаться от авангардных концепций в архитектуре и искусстве, и строить социализм с опорой на римский имперский классицизм, на знаменитый сталинский  «ампир во время чумы».
Выбор классицизма, казалось бы, шел наперекор всей идеологии прогресса, на которой строилась коммунистическая идеология.
Этот диалектический трюк можно объяснить только тем, что Сталин тонко чувствовал потребности масс в роскошной жизни. Не для того эти массы воевали и гибли, чтобы  строить будущее «светлое», то есть не только завладеть роскошью проклятых имущих классов и провести в каждый дом электричество с лампочкой Ильича, но и сделать будущее проницаемым для сознания и предвидения, устранить его вечную «темноту».
Впрочем, публика любит видеть на экране жизнь богачей, - заметил Чапек. Массы требовали «хлеба и зрелищ» и Сталин пытался угодить публике, хотя не хватало ни хлеба, ни зрелищ.
Складывавшееся  при этом противоречие между ренессансными и римскими архитектурными ансамблями городов и производством военного оборудования  - самолетов и ракет было иллюзорным, ибо нет достаточно серьезных оснований считать, что архитектура и обстановка жилья должна имитировать военную технику и руководствоваться  принципами аэродинамической обтекаемости. Если выбор Сталина и оказался в конечном счете проигрышным и привел, хотя бы отчасти,  к крушению всей пирамиды социалистического образа жизни, то причина тут не в классицизме, а в частичности принятого эскиза.
Этот эскиз предусматривал театральные декорации общего плана и остался слепым к деталям повседневного быта, белью, обуви, посуде и пр. Сталинского воображения не хватило на эти мелочи. Сам он создал для себя весьма уютный образ - яловые сапожки, скромный китель, английская трубочка, изящный интерьер библиотеки в кремлевской квартире с огромным письменным столом. Широким массам оставалась менее аппетитная обстановка.
Исходя из лого-фаллоцентрического идеала, как говорят постмодернисты, Сталин упустил из виду  потребности женской части населения, которая должна была удовлетворяться комсомольским «ситчиком» Маяковского, и бюстгальтерами  случайного образца, ибо в эскиз социалистического быта женщина входила в спортивном купальнике девушки с веслом и только.
Говорят, что приехавший в 50х годах в Москву Жерар Филипп был шокирован фасонами женского белья в магазинах настолько, что  приобрел целую коллекцию, которую выставил на посмешище западной публики. Смешного тут ничего нет, но эффект эта история произвела не на французов, а на самих советских людей, которые почувствовали себя жестоко обделенными в комфорте. 
Позднее, в конце 50х годов, изделия западного дизайна – одежда, обувь, парфюмерия, радио и прочее начали проникать в СССР и возникла категория культурных героев, переносивших все эти объекты желания на социалистическую почву.  С ними естественно боролись как с идеологическими врагами, обличая вещизм и преклонение перед западом.

Сталин понимал значение фантазии, но будучи сам жертвой больного воображения не имел силы продумать ее роль до конца. Впрочем, нельзя исключить, что в этом Сталин следовал усвоенной с семинарской поры  совет Иисуса Христа не заботиться об одежде. Так или иначе, это упущение сыграло в судьбе империи роковую роль.
Преданный идеям коммунистического быта Маяковский, попадает в антиномичную ситуацию, он изображает аскетический быт строителей Магнитогорска – которые «лежат в грязи …и мокрый хлеб жуют» – как всего лишь стадию движения  к усредненному буржуазному, можно даже сказать мелкобуржуазному идеалу  «города-сада» с его коттеджами и ванными комнатами. Маяковский быстро осознал противоречивость своих видений и пустил себе пулю в лоб, а вот Советский Союз долго умирал в шизофренической расколотости сознания на ненависть к капиталистической эксплуатации и очарованность мишурным блеском буржуазии, со всеми ее автомобилями, дачами, ванными, бюстгальтерами, стриптизами и прочими приятными безделушками.

Любопытный штрих к этой печальной истории  добавил Сергей Михалков. Когда ошибку партийного идеологического руководства  за отсутствие в стране дизайна в очередной раз взвалили на идеологических врагов, он написал басню, в которой громились потребительские вожделения и «преклонение  перед заграницею». Басня кончалась словами « Я   знаю, есть еще семейки, где наше хают и бранят, где с восхищением глядят на иностранные наклейки, а сало русское едят!». Сало вообще не  продукт дизайна и противопоставление на первый взгляд выглядит  крайне натянутым. Более глубокий анализ говорит о существенности этого противопоставления. Но об этом – чуть дальше.
В конце 50х годов появились «стиляги» люди в фельетонном прозвище которых советская журналистика превзошла самое себя, превратив «стиль» в «стилягу»а Эти «стиляги» -  «культурные герои», взявшиеся перенести модные фасоны одежды и пресловутые дизайнерские  «вещи» с Запада на Восток на свой страх и риск, не спрашивая разрешения у властей,  но в конце концов  партийная власть и сама сменила гнев на милость и стала,  как всегда,  догонять и перегонять западный дизайн, хотя .. поезд,  как говорится, ушел, и это ей не удалось.

Можно заметить, что еще до сталинского решения о введении в СССР архитектурного ампира его предшественник В.И.Ленин тоже сделал шаг в сторону Рима, учредив план монументальной пропаганды, в котором упор делался на скульптуру. Как известно, в России, выросшей под эгидой византийского христианства, скульптура была не в чести и пропаганда веры велась в основном с помощью плоских изображений – икон. Так что шансы монументальной пропаганды с самого начала были невелики, что и подтвердилось. План монументальной пропаганды выродился в бесконечное тиражирование памятников Ленину, качество которых «не вдохновляло». А как раз в советское время в России работала плеяда выдающихся скульпторов, которые остались в итоге в тени исторического признания. Впрочем на западе и скульптура и живопись остаются в арьергарде, в авангарде шествует промышленный дизайн и мода.
Ибо мода и есть продукт воображения, идеализации человеком себя и мира.
Ленин был, конечно, трезвым реалистом, но говорил «надо мечтать!» и не задумываясь отдал весь свой реализм услужению мечте. Сталин пошел другим путем и, наоборот, отдал мечту в услужению политическому реализму. Просчитались оба. Видимо, игры с воображением обоюдоненадежны.

 Маяковский прозорливо заметил когда то что «для житья планета наша мало оборудована». Дизайн и мода исправляют эту недоработку природы и эволюции. Планета то оборудована не так уж и плохо, а вот человек укомплектован слабовато – ни шкуры, ни клыков. Поди тут обойдись без труда и воображения. Марксисты утверждают, что сначала – труд, а воображение потом, хотя в знаменитом пассаже об архитекторе и пчеле у Маркса все наоборот – сначала воображение, потом труд.
Сам феномен моды являет собой следствие неопределенности и непредсказуемости будущего в условиях, когда вся надежда возлагается на будущее. Мода служит постоянным свидетельством того, что история продолжает свой бег и  поэтому жить с каждым днем становится все лучше, а главное – все веселее.
В России вся власть была отдана советам и партии, последние же жили по законам воображения. Однако стилистика воображения  не зависит от форм власти. Убить человека можно топором, а можно и статуэткой изображающей милосердие. Социалистическая культура охотно использовала памятники искусства  проклятого прошлого, современный капитализм сегодня уже пускает слюни на соцреалистические портреты вождей в шинелях и сцены воображаемого колхозного изобилия.

Массовое и культурное сознание имеют дело с воображением в нескольких измерениях. С одной стороны, содержательно,  воображение приобретает те или иные идеальные черты или стилистику. А  с точки зрения объективной реальности, воображение оказывается более или менее полным или частичным, герметически закрывающим перспективы или оставляющим прорехи и лазейки, которые приходится заделывать  борьбой с идеологическими врагами.
Железный занавес был дырявым и тлетворные идеи продолжали поступать с обеих сторон. С запада на восток поступали образы буржуазного комфорта и либеральных свобод, на запад продолжали просачиваться идеалы утопической перестройки общества. В Москве гонялись за стилягами, в США преследовали левых.


Западный дизайн и новая критика

Воображение в наши дни имеет далеко не частный  характер. На  читательском рынке за последние десятилетия, как на Востоке, так и на Западе,  научная фантастика  потеснила поэзию и прозу реалистического направления. В преданности фантазии выражается нечто, что можно назвать  эскапизмом.
Понятие «реальности» лишилось привлекательности. Быть реалистом  сегодня  значит не иметь права на мечту, или надежду. Быть реалистом, -  значить быть несвободным, ибо «нельзя жить в обществе и быть свободным от общества», быть реалистом, это значит даже  - не покупать лотерейных билетов.
Однако лотерейные билеты покупаются и, как показывает их коммерческий успех,  покупаются очень неплохо. В дни парижских баррикад 1968 года – по улицам носили лозунг  - « будьте реалистами – требуйте невозможного». Покупатели лотерейных билетов и требуют невозможного, хотя их требования удовлетворяются лишь частично.
Требовать невозможного можно не долго, это занятие скоро надоедает. А вот мечтать о невозможном как вполне возможно, ибо разница тут в терминах теории вероятности всего лишь количественная. Покупая лотерейный билет человек покупает право помечтать в течение нескольких дней – до тиража.
Пресная реальность может стать съедобной, если ее приправить солью воображения. Что такое в сущности реклама, на которую так ополчаются неомарксисты  - как не соус, под которым массовый потребитель хавает капиталистические порядки и свою собственную повседневность.
Жан Бодрийар, один из самых красноречивых постмодернистских критиков капитализма и массовой культуры, доходит до того, что страшно становится подумать о каких-нибудь невинных желаниях, купить, например, модную рубашку, чтобы не оказаться пошлым конформистом.  Манфредо Тафури – выдающийся  историк архитектуры, под влиянием Адорно и Хоркхаймера пришел к необходимости аскетизма,  так как  любая архитектурная форма в капиталистическом обществе служит только оболваниваю обывателя и укреплению  монополий.

Баловство Жерара Филиппа в 90 годы даром бы ему не прошло.
Охватившая запад в последние годы безумная мода на картины Фриды Кало -  парализованной жены Диего Риверы, любовницы Троцкого,  - на ее левацкий максимализм,  легко вписывается в мелко- (и крупно-) буржуазные вкусы, равно как и критика пост модернистов, ставших уже, несмотря на весь свой  яд, частью западного истеблишмента, прежде всего – интеллектуального.
Беда марксистской критики потребительской культуры в ее негативной односторонности. Критикуя  капиталистический образ жизни как следствие массового производства, она не предлагает альтернатив. А опыты социалистического экспериментирования в Китае и СССР показывают, что от массового производства, бюрократического управления и средств массовой коммуникации не избавиться ни при каком политическом режиме.
Но если попытки построения изолированного в культурно-стилистическом отношении ареала в нашем глобальном миропорядке уже отвергнута как фантастическая, (никто уже не строит в этом отношении иллюзий ибо даже в КНР, где мудрый Мао лет 50 назад ввел униформу для гражданских лиц, вовсю цветет западный дизайн), то совмещение непримиримой критики с пассивным приятием западных потребительских ценностей все еще – норма интеллектуального обихода.
Если представить себе что капиталистическая эксплуатация и чиновничий произвол вдруг, по мановению волшебной палочки исчезли  ничто не изменится в костюмах тканях, формах автомобилей и велосипедов, архитектуре зданий и сооружений. И, возможно, скульптуры и  живописи.
Художественные и проектные формы возникают и изобретаются, повинуясь собственной логике, а их использование в качестве религиозных или политических символов или даже  в виде модных символов стиля – дело вторичное. Разумеется, без учета политических и социальных механизмов трудно представить себе конкретное движение этих форм, но отнюдь не самые формы. Подсолнухи Ван Гога возникли без малейшего предвосхищения ситуации на аукционе Сотебис, где они были проданы за 55 миллионов долларов. Если у Ван Гога и было развитое воображение, то уж никак не рыночное.
Сегодня художники, продающие свои картины в галереи, как и современники Ван-Гога, работавшие на Салон, ориентируются на рынок, но им редко удается достичь  коммерческого успеха «Подсолнухов». 
.

Возраст и прогресс

Делить образы воображения на западные и восточные  трудно. Но есть различия в формах воображения, не имеющие прямых связей с классовой борьбой. Таковы различения мужского и женского воображения или различия возрастных типов воображения. Кажется, достаточно естественным усматривать различия детского, подросткового, молодежного, зрелого и старческого воображения, так как сами механизмы воображения неявно строятся на интуиции времени и дистанции, отделяющей человека от небытия
Тут как раз мы и возвращаемся к категории времени. Заметим, что в разных возрастах наше сознание по-разному представляет и оценивает не только перспективы собственного долголетия, но и перспективы будущего вселенной. В детстве будущее кажется тоскливой бесконечностью, в старости же мы мчимся к тупику с такой скоростью, что не успеваем даже ужаснуться неотвратимому удару о твердь.
 Но и в среднем возрасте соотношение прошлого и будущего отмечено проблематичной неопределенностью. Как правило, зрелость собственного возраста мыслители отождествляют со зрелостью человечества в целом. На прошлое смотрят с умилением как на детские фото, а будущего мыслят ровно столько, сколько нужно, чтобы построить нечто по выработанным вчера планам.
Эту недальновидность фантасты преодолевают иллюзорно.  В романах Фламмариона, повествующих о событиях весьма далекого будущего ( через миллионы лет), мы видим парусные корабли приподнявшиеся над поверхностью земли, не выше облаков. Герои Жюля Верна отправляются на Луну из пушки, с помощью которой брались крепости во времена Шекспира.
Будущее непредсказуемо. Стена, о которую разбивается наша индивидуальная жизнь тоже движется, хотя и не так быстро как мы (в могилу), и может быть наши удары об эту стену только ее и продвигают. 

Однако думать, что будущее открывает воображению какие-то дополнительные просторы, все же не приходится. Честные фантасты от этой позолоты своих фантазий отказываются и не скрывают условности временных перспектив своих романов. Реально интригующим остается для человека будущее его собственной жизни и, чтобы успеть им воспользоваться, в особо далекие эпохи лучше не залезать.
Реализм воображения сводится к классической формуле «здесь и теперь» плюс ограниченные окрестности этих незыблемых координат.
Это свойство воображения подкрепляется еще и тем соображением, что  его источником обычно служит память, хотя физиологически за них отвечают и разные участки головного мозга. Воображение, как и память, предполагает производство представлений изнутри сознания. То есть представлений, не стоящих у нас перед глазами, отчего мечтать или воображать нечто лучше в темноте или зажмурившись. Не случайно Гомер был слеп. Но это не значит что гомерические образы выходят за рамки обыденного опыта, напротив  - они соответствуют мифологическому преданию, сила воображения Гомера не в новизне или невиданности , а в конкретизации этих образов. Бог в деталях.

Рассматривая фантастические романы, фильмы, картины или что-нибудь иное, в чем воплощены мечты и порывы воображения мы сталкиваемся еще и с антиномией – своего и чужого. Казалось бы, мечты – дело интимное. Но уметь мечтать  трудно и потому фантазии продают и покупают или получают как бесплатное приложение к товарам.
Художники дизайнеры как и писатели обставляют наше воображение. Каждые десять – пятнадцать лет люди меняют обстановку, поскольку последняя «морально устаревает». Хотя скорее было бы нужно говорить об «аморальном» их устаревании, так как морально было бы придерживаться старого и доброго, а выставлять дедушку в хлев, только потому что он порой проливает суп – как в знаменитой сказке Толстого – аморально. Впрочем, сначала старые вещи выкидывают на чердак или помойку, а потом извлекают их оттуда и несут в  антикварные лавки, где они «морально омолаживаются»…
 Тем не менее, миф прогресса  вызвал к жизни  культ молодости. Молодые  верят в будущее – имея в виду свою личную жизнь, но, в силу предустановленной гармонии, некритически отождествляют свое и всеобщее. Прогрессивное воображение не располагает привлекательными образами старения. Старикам приходится подмолаживаться.

Рассказы и демонстрации.


Одна из центральных проблем воображения - его произвольность. В какой степени мы способны вызывать в своем сознании представления и образы по собственной воле и в какой, вынуждены подчиняться навязанным нам образам. Слова, кажется, более всего пригодны для  управления воображением. Достаточно вспомнить слово как перед нами возникает более или менее подробный образ предмета или явления. Обратная процедура – встречается довольно редко. Великий телепат Вольф Мессинг рассказывал, что «видит» мысли других людей. Однако нетелепатическая передача мыслей почти целиком обязана вербальным текстам. Но когда мы говорим о вызываемых текстами образах – мы возвращаемся  к картинам.
Зрительные образы  господствуют в сфере воображения, хотя в последние столетия вся современная западная культура была как любят говорить постструктуралисты фалло-логоцентричной, то есть предпочитала картинам тексты.
Подтверждает это и опыт советского искусства, из всех видов которого Ленин важнейшим считал, как известно,  кино. Так что казалось бы именно в акценте на важность кинематографа Ленин исправил свою ошибку с монументальной пропагандой и нашел более современный образ урбанистического зрелища, чем монументы, то было хорошо во Флоренции эпохи Донателло, но не в Москве 30х годов.  Обычно полагают, что преимущество кино перед другими видами искусств состояло в его натуралистической  наглядности. Однако и скульптура и живопись тоже достаточно наглядны. Нет, в кино Ленин видел прежде всего иллюстрацию к тексту, к пропагандистской, партийной литературе. В какой-то мере он был совершенно прав, однако – и конфликт Сталина с Эйзенштейном это подтверждает, - большевики  не заметили, что у кинематографа есть собственные средства агитации, пожалуй еще более сильные, чем у литературы. Средства эти, однако, обладают коварной амбивалентностью, которую большевики принимать отказывались и вот Эйзенштейн становится жертвой этой амбивалентности.
Еще Вальтер Беньямин заметил, что кино - пролетарское искусство, рожденное условиями городского образа жизни и его чувством пространства и времени, открывающими человеку мир в виде коллажа фрагментов. В начале70-х годов градостроители стали пользоваться категориями монтажа, рассматривая городскую планировку как коллаж, и противопоставляя такой метод урбанистической схеме утопического проектирования равномерно заполненных  пространственных решеток.
Но Беньямин обратил особое внимание на другую особенность кинозрелища, на необходимое в условиях темного кинозала отождествление точки зрения зрителя и оператора. Зритель кинофильма как бы сидит «в камере», и видит мир сквозь ее  объектив, подчиняясь выбору планов и ракурсов, предлагаемых режиссером. Тем не менее, создается иллюзия,  что зритель видит все сам. Пропагандистская сила киноискусства строится на этой иллюзии – чужое видение вменяется зрителю как свое.
Позднее Маршалл Маклюэн увидел, что в каждом техническом виде массовой коммуникации содержание менее значимо, чем форма. Что «media is the message».
Кино и телевидение, пользующиеся движущимся изображением, несут в себе собственное содержание, обусловленное их уникальной феноменологией. Но воображение формируется опытом культуры и в какой-то мере может считаться средством массовой коммуникации, пересаженным в головы людей. Поэтому, чтобы понять воображение, представить его себе в виде образа, если хотите – увидеть ( что конечно, невозможно) нужно представить себе его форму. Его современную форму. Ибо воображение – исторично.

Но, тем более, вернемся к истории. Вторая линия пропаганды развивалась  в текстах. На западе это была  реклама, в СССР – лозунги. Тут, однако, со временем стала очевидной  проблема неожиданности и автоматизма. От частого повторения одних и тех же призывов – как показала практика – их действие на сознание не увеличилось, а снизилось. Уверенность в том, что истина – это любая мысль, повтороеная сто тысяч раз – не подтверждается  как и  в области  относительной слепоты зрительного восприятия. Для того чтобы видеть нечто, необходимо испытывать к предмету видения интерес и этот интерес должен подогреваться чувством новизны. Реклама  использует постоянно обновляющиеся картинки. Впрочем, кажется, и стратегия не слишком успешна.

Тексты и пятна

В соответствии с пан лингвистическим образом культуры и изображения стали трактоваться как тексты и их стали читать и интерпретировать, перенеся на визуальную культуру все достижения филологии. В истории искусства это сделал Эрвин Панофский. Позднее заметили, что во введенной им  «иконологической», а практически  филологической манере  интерпретации остаются неучтенными все те значения произведений изобразительного искусства, которые не сводимы к словам, как то например колорит. А попытки разработать символику красочных сочетаний, оказались не намного успешнее толкования снов с помощью сонников.

Сила воображения зависит от способностей зрительной памяти. В ней – конструктивный репертуар воображаемых образов. А сами эти образы – подобно монстрам классики- грифонам, драконам, русалкам и пр. - есть монтаж знакомых пластических мотивов. В соотвесвии  с этой логикой воображения построены и американские автомобили 50х годов, модные тогда «дрим-кары». Эти авто-русалки состояли из головы автомобиля и самолетного хвоста.
Сдвиг от вербального воображения к визуальному обычно объясняют прогрессом в области средств массово коммуникации. На смену книге и газете приходят иллюстрированные
издания, кино и телевидение.
Изображения доступнее, они не требуют знания иностранных языков, быстрее захватывают человека и внушают ему те или иные образы.

Однако визуальные образы фантазии сами по себе не одинаковы. Есть визуальные схемы и модели, подобные геометрическим чертежам – которые преобразуются не только по законам зрительного восприятия, но и по законам математики и логики, а есть картины.
Однако само их восприятие и переживание на сегодняшний день далеко не ясно, особенно не ясна феноменология  зрительных образов в сфере памяти  и воображения.
Уже Кант понимал, что образы внешнего мира в конечном счете строятся произволом субъективного сознания, но насколько этот произвол  свободен или подчинен обстоятельствам до сих пор не ясно.
Наше видение, как способность зрения, само по себе не может быть предметом видения или созерцания. Видение не видно, а поскольку само понимание предмета в зависит от способности наглядного представления, то мы оказываемся перед новой логико-феноменологической антиномией.  Этот момент отчасти напоминает антиномичность вопрошаний о сознании. Сознание не может постичь самого себя, так как любой ответ на вопрос о его природе будет дан в рамках самого сознания, а не  независимо от него, что могло бы служить показателем если не истинности, то хотя бы достоверности ответа. Спрашивать сознание о его природе -–все равно что вызывать в качестве свидетеля – участника преступления.
В связи с проблемой воображения это обстоятельство как бы удваивает всю проблематичность и антиномичность опыта. Мы знаем, что воображение покоится на зрительной интуиции, но мы не способны представить А в итоге  мы выдаем галлюцинации за реальность и реальность за галлюцинации.
Открытие зрительных иллюзий создало щелку в нашем сознании, способную как будто сделать нас независимыми наблюдателями нашего непосредственного опыта, так как в этих искусственных схемах восприятия мы  видим механизм возникновения  иллюзии.
Однако – границы и возможности такого рода экспериментальных ситуаций нам не известны.

Удаляясь от текстов и возвращаясь в сферу зрительных впечатлений, мы совершаем гигантский шаг назад, возможно и необходимый для прогресса, так как зрительные впечатления были  миллионы лет до появления вербального языка были куда более актуальной единственной сферой сознания. И хотя мы знаем, что они были сопряжены с трудовой деятельностью и движением тела, и что рядом с визуальными образами всегда существовали тактильные, слуховые и обонятельные, визуальный мир остается столь важной сферой опыта, что едва ли можно что-нибудь понять в жизни нашего сознания и его эволюции, не вглядываясь пристально в его свойства.

В числе этих особенностей оказывается и такая категория, как «пятно», почти не разработанная ни в гештатльт-психологиии, ни в феноменологии зрения, прежде всего, потому, что его действительность текуча и неуловима, она ускользает из привычных схем и категорий. Тем не менее пятно неистребимо присутствует в нашем зрительном восприятии и больше всего известно под названием «фона», на котором мы и видим все более или менее определенные фигуры и предметы. Фигуры и предметы мы видим отчетливо, но пятно  погружает нас в совершенно иные миры, где нет ни определенности ни ясности. Если фигуры и предметы соответствуют опыту деятельности на воздухе, на некотором расстоянии от глаза, то пятно, как феномен зрительного восприятия, адекватно газообразной или жидкой стихии, то есть такому агрегатному состоянию вещества, в котором нельзя еще выделять жестко очерченных и стабильных во времени контуров и границ и такой дистанции от глаза, которая либо слишком мала, либо слишком велика.
Быть может способность ориентироваться в действительности пятна соответствует «акваториальной» стадии эволюции и рыбы лучше владеют семиотикой пятен, чем люди или птицы.
Одним из немногих процессов которые мы можем выделить в жизни пятен, является фокусировка – делающая фактурный образ пятна более или менее фигуративным, орнаментальным или, наоборот, – расплывчатым. С фокусировкой связано и понимание пространства или дистанций, так как в не фокусированном мире зрительного опыта эти дистанции неуловимы.
Вторая важнейшая харктеристка пятна, тесно связанная с фокусировкой, его целостность –  невыделенность перетекающих друг в друга его ареалов. И вот именно пятно и оказывается адекватным той или иной зрительной ситуации. И может быть именно потому именно в феноменологию пятна погружена наша органическая

Источник: http://www.archi.ru/lib/publication.html?id=1850569393&fl=5&sl=1

Категория: Сила воображения | Добавил: sova (21.05.2009)
Просмотров: 999 | Теги: Психология воображения | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Форма входа
Поиск
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Copyright MyCorp © 2017Бесплатный конструктор сайтов - uCoz